БИСКАЙСКИЙ РЕКВИЕМ ( Продолжение )

Теперь в прочном корпусе люди оставались лишь в четвертом, пятом и первом отсеках. В первых двух обстановка тоже с каждым часом становилась все тревожней. Теперь надежды командования лодки были во многом связаны именно с четвертым отсеком. * * * На момент тревоги в четвертом отсеке было семеро: капитан-лейтенант Белик, старший лейтенант Аджиев, старшина 1-й статьи Гайдук, матросы: Бурцев, Отраднов, Жемерев и Семенов. Как и положено по тревоге, они загерметизировали отсек. Приготовили дыхательные аппараты. Внезапно погасло освещение. Двигаясь на ощупь, подвод-ники приготовили к пуску дизели. Начал поступать дым. Вначале его было совсем немного, но постепенно становилось все больше. Командир отсека старший лейтенант Аджиев объявил: - Сколько нам здесь находиться - неизвестно, поэтому ИДА надо экономить. Старайтесь сколько можете обходиться без них. Кому совсем невмоготу, включайтесь! По телефону из первого приказали пустить дизель, за-тем другой. Дышать становилось все труднее. С разрешения Аджиева матросы парами по очереди спускались в трюм, где еще был воздух. Офицеры же оставались на своих постах бессменно. Вскоре пришлось остановить дизели. Из объяснительной записки капитана 2 ранга В. Н. Пашина: "..Из четвертого поступил доклад, что быстро увеличилась загазованность. Были пущены дизель-генераторы. После их пуска была попытка принять нагрузку. Бата-рейный автомат№ 1 былвыбит. Старший лейтенант Аджиев чувствовал себя плохо. Дизель-генераторы вентилировали несколько часов. Но охлаждения дизель-генераторов не было, начался перегрев и ДГ пришлось остановить". Можно лишь представить состояние командира корабля и командира электромеханической боевой части в этот момент! Ведь остановка дизелей означала утрату последней возможности оживить электроэнергией обесточенный атомоход. Но другого им не оставалось. В 23.20 старший лейтенант Аджиев выкрикнул в темноту отсека: - Стоп оба дизеля! Личному составу собраться у носовой переборки и включиться в ИДА! Все включились, кроме Аджиева, которому необходимо было поддерживать связь. Из письма бывшего матроса К-8 Николая Семенова: "...Вдруг сигнал пожарной тревоги: "Пожар в центральном посту". Погас свет. Следом прозвучал сигнал: "Пожар в энергетическом посту". Все заняли свои места, последовал доклад в центральный пост о готовности нашего отсека. Сначала у нас было такое впечатление, что это очередное пожарное учение, которое неоднократно проводилось на лодке во время похода. Мы с Колей Бурцевым заняли свои места и ждали следующих указаний. В отсеке начала повышаться температура. Стало жарко. Появилась гарь - по всей видимости, горела краска на переборке реакторного отсека... Дышать уже было тяжело. Вентиляция не работала, не было электроэнергии. Состояние было как в бреду. Вспоминался дом, цветущие вишни, дождь, девушка Валя, которая меня ждала. Включаться в дыхательные аппараты команды не поступало. А сколько еще придется бороться за живучесть лодки - неизвестно... Спустя некоторое время поступила команда: "Подготовить и запустить левый дизель".

Тайна экспедиции "Челюскина"

Тайна экспедиции "Челюскина" Эдуард Белимов - кандидат филологических наук, более двадцати лет работал в НЭТИ на кафедре иностранных языков, а затем уехал на историческую родину своей жены - в Израиль. Там он и познакомился с человеком, который поведал ему подлинную историю об исторической экспедиции "Челюскина"

В первых числах декабря 1983 года в институтах Ленинградского отделения Академии наук появилось объявление: "Встреча с челюскинцами состоится 5 декабря в актовом зале на Васильевском острове. Начало в 14 часов. Вход свободный".

БИСКАЙСКИЙ РЕКВИЕМ ( Продолжение )

   Восьмой отсек жилой. В нем всегда собирались свободные от вахты. Здесь расположен камбуз и лазарет. Сигнал тревоги застал там девятнадцать человек. Борьбу за живучесть в отсеке возглавили капитан-лейтенант Николай Ясько и лейтенант Шевцов. На оставшихся фотографиях Ясько весел и улыбчив. Таким остался Николай и в памяти своих товарищей. Все у него было как у всех: школа, инженерное училище, лодка, переезды и чемоданная офицерская жизнь, жена и две маленькие дочки. О чем мечтал Николай Ясько, я не знаю, зато знаю другое - свой долг офицера и командира он исполнил до конца, как исполнили его все бывшие рядом с ним матросы и старшины.
       Уже через несколько минут после начала пожара в восьмой отсек стали перебегать подводники из аварийного седьмого отсека. Многие, наглотавшись дыма, падали на палубу в нескольких шагах от переборочного люка. Их втаскивали в отсек на руках. Впустив всех, капитан-лейтенант Ясько приказал задраить переборку с седьмым отсеком. Однако дым оттуда все равно интенсивно поступал.
       В лазарете находился прооперированный несколько дней назад молодой главстаршина Юрий Ильченко. Оперировал его лодочный врач капитан Арсений Соловей, и хотя аппендицит был вырезан без особых осложнений, Ильченко был еще очень слаб. Едва в отсек начал поступать угарный газ, Арсений Соловей бросился в лазарет, достал из шкафчика свой ИДА и стал надевать его на лежащего мичмана. Тот было запротестовал:
       - Не надо, Арсений Мефодиевич, не надо! У меня есть свой аппарат в боевом посту, зачем я буду надевать ваш! Соловей лишь отмахнулся.
       - Серьезного ничего нет. В седьмом пожар, но его уже тушат. ИДА же одеть надо, чувствуешь, дым просачивается. За меня же не беспокойся, я врач и знаю, что делать!
       Успокоив Ильченко, Соловей надел на него свой аппарат. В лазарете тем временем от поступающего дыма почти ничего не было видно. Лишь тускло мерцала в углу лампочка аварийного освещения. Дышать было уже нечем. Некоторое время Арсений Соловей еще пытался дышать через мокрый платок, но это почти не помогало. Тогда он присел на койку в ногах у своего подопечного. Через несколько ми-нут Ильченко почувствовал, как доктор повалился на бок и ткнулся ему головой в ноги...
       Капитан медицинской службы Арсений Соловей пожертвовал собой, спасая товарища, в этом он остался верен законам морского братства: жертвуя своей жизнью, он спас жизнь больного, так мог поступить только врач и человек с самой большой буквы!
       С кем бы я ни говорил об Арсении Мефодиевиче, слова о нем были самые добрые. Ветераны "восьмерки" и не называли его иначе как "наш доктор". Позднее в честь Арсения Соловья напишут поэму, назовут улицу в гарнизоне, где он когда-то жил. Ходатайствовали и о присвоении ему посмертного звания Героя Советского Союза, но не дали, золотые звезды нужны были иным, здравствующим...
       А в восьмом отсеке дым все прибывал. Скоро находиться в нем стало уже невозможно. Тем временем по качке стало ясно, что лодка всплыла. Те подводники, у кого были дыхательные аппараты, включились в них и бросились отдраивать люк на верхнюю палубу. Те, у кого ИДА не было, а такие составляли большинство, старались как можно меньше двигаться и меньше дышать отравленным воздухом. Все с надеждой смотрели на товарищей, пытавшихся отдраить люк, за которым была жизнь. Однако люк упорно не поддавался. Почему так случилось, осталось неясным. Может, от пожара сдеформировалась раскаленная сталь, может, в спешке кто-то из задыхавшихся подводников начал вращать рукоятку кремальеры в противоположную сторону. Но выйти из восьмого все не удавалось. Тем временем отсек быстро наполнялся угарным газом. Быстро израсходовав запасы кислорода в аппаратах, работавшие у люка один за другим падали в бесчувствии на палубу. Когда у люка не осталось никого, к нему пополз выбравшийся из лазарета главстаршина Ильченко. Из последних сил он пытался отдраить кремальеру, от нечеловеческих усилий сломалась даже ручка, но люк не поддавался. Задыхаясь от газа, Ильченко упал в трюм отсека. От сильного удара разошлись на животе послеоперационные швы...
       Тем временем на верхней палубе тоже пытались отдраить неподдающийся люк. Вспоминает бывший главстаршина сверхсрочной службы Владимир Юшин: "...Когда я прибежал к люку восьмого отсека, там уже были капитан 3 ранга Рубеко и лейтенант Петров. Они изо всех сил пытались открыть люк, но это не удавалось. По приказу Рубеко побежал в нос за кувалдой. Когда вернулся, обнаружил, что из-под люка идет горячий воздух. Кто-то из офицеров сказал, что это поступает в отсек воздух высокого давления. Несмотря на то что начали стравливать воздух, люк не поддавался. Сколько прошло времени, я не помню, но люк мы все же открыли".
       Самостоятельно смогли выбраться из отсека лишь четверо. Первым перевалился через комингс люка мичман Ермакович. Срывая маску ИДА, прохрипел:
       - Скорее! Там все вповалку!
       За ним с трудом выбрались еще трое: главстаршина Колойда, матрос Теплов и старшина 1-й статьи Ильченко. Пятый - матрос Фатеев не смог выбраться и упал обратно в отсек.
       - Быстрее, ребята! - командовал спускающимся в дымящееся нутро отсека Рубеко. - Дорога каждая секунда!
       Вниз прыгнули сразу восемь. В отсеке был дым и сплошная тьма. Отовсюду слышались стоны и хрипы. Начали вытаскивать отравленных наверх. Вынесли пятнадцать. № положили прямо у люка. Прибежали матросы и офицеры из других отсеков, те, что вышли ранее. Вынесенных из восьмого буквально выворачивало наизнанку рвотой. Они уже ни на что не реагировали, а лишь хрипели и натужно стонали. Что могли сделать прибежавшие на помощь? Умирающих укутывали одеялами, давали нашатырь, делали, как умели, рот в рот искусственное дыхание. Увы, все было уже бесполезно. Много позднее медицинские эксперты установят, что дышавшие более трех часов угарным газом люди в момент выноса находились уже в состоянии клинической смерти: падала сердечная деятельность, останавливалось дыхание, в центральной нервной системе уже шли необратимые процессы. Но даже тогда, когда подводники восьмого начали умирать один за другим, товарищи все равно боролись за их жизни. Более двух часов продолжались отчаянные попытки вырвать из лап смерти хотя бы одного. Но вот стих последний сдавленный стон. ...Умерших снесли в кормовую надстройку.
       Чудом оставшийся в живых матрос Николай Теплов так писал в своей объяснительной записке о пережитом: "В момент тревоги нес вахту в седьмом. Когда начался пожар, из восьмого начали бросать нам ИДА. Было много дыма. Затем скомандовали: "Быстро в восьмой". Стали перебегать. Капитан-лейтенант Ясько кричал: "Всем включиться в ИДА!" Я добежал до переборки девятого отсека. В это время потух свет. По качке мы чувствовали, что лодка всплыла, и начали отдраивать верхний люк, но он не поддавался. Кто работал, быстро расходовали кислород и падали вниз. Били кувалдой, не помогло. Начали задыхаться. Кто-то открыл воздух высокого давления, но и это не помогло. Затем воздух перекрыли, а потом включили снова. Слышал, что кто-то наверху пытается открыть люк. Было очень жарко. Я добрался до камбуза и начал обливать себя водой, стало чуть легче. На ощупь нашел аккумуляторный фонарик. Осветил отсек. Все лежали. Сверху услышал голос: "Потерпите! Стравим воздух и откроем!" Некоторые уже лежали не шевелясь, другие, задыхаясь, кричали. Из девятого тоже слышал голоса. Подполз и прокричал, что живых у нас уже мало. Потом хотел снова ползти к камбузу и воде, но в это время услышал крик: "Люк открыт! Выходите!" Первым выбрался кто - не помню, потом Колайда, потом Фатеев и я..."
       В недрах восьмого осталось еще два погибших: мичман Леонид Мартынов и Леонид Деревянко. Найти их так и не смогли. Скорее всего, задыхаясь, они спустились в трюм, чтобы облить себя водой, наверх же выбраться уже не успели.
       Тем временем в сражение с угарным газом вступил кормовой девятый отсек. Из восьмого туда же просачивался смертоносный смог. В девятом под началом капитан-лейтенанта Г. А. Симакова было девятнадцать старшин и матросов. На всех лишь восемь исправных изолирующих аппаратов.
       И снова вспоминает Геннадий Алексеевич Симаков: "...Едва я проскочил из восьмого в девятый, командир по "Каштану" приказал никого больше из отсека в отсек не пускать. Дверь немедленно задраили. Я посчитал людей в отсеке. Всего оказалось 19 человек. Аппаратов ИДА было лишь четыре, да четыре ИП-46. Старшина отсека старший матрос Олейник (за рассудительность и грамотность мы все называли его по имени-отчеству - Иван Васильевич) сказал мне: "Товарищ капитан-лейтенант! Вы весь черный!" Я провел рукой по лицу, рука была черной от сажи. Спустился в душ девятого, ополоснул лицо, и меня начало рвать. Самочувствие было препоганое. Кое-как выбрался обратно. Так как чувствовал себя очень плохо, то поставил на связи Кириченко, а сам присел на диван. Мутило, вскоре начали стучать из восьмого, рвались к нам. Запросил мостик. Оттуда подтвердили: "Никого не пускать, потому что надо любой ценой сохранить кормовой отсек". Я спросил: "А как же люди?" Ответили, что их будут выводить через верхний люк восьмого. Я поставил матросов у двери носовой переборки, приказал держать ручку, вставить болт, никого не пускать, а дверь взять на барашки. Слышал голос Коли Ясько. Он тоже что-то говорил своему личному составу, успокаивал людей.
       Когда стали отдраивать люк восьмого, кто-то дал воз-дух в отсек, наверно, сдали нервы. Это была большая ошибка. Если бы ее не было, люди бы все спаслись. Ведь на стравливание воздуха ушло несколько часов и только тогда смогли открыть люк. За это время все дымом и надышались... Кто дал воздух, мы так и не узнали. Да и какая теперь уже разница! Мы слышали по характерному свисту, что воздух идет в отсек. Стучали им в переборку, кричали, чтобы это-го ни в коем случае не делали, доложили командиру. Затем я написал записку и через переборочный стакан передал ее в восьмой. Там ее приняли и, наверно, прочитали, так как вскоре подачу воздуха прекратили. Затем снова дали. Я думаю, что этим воздухом пытались дышать.
       В отсеке мы пробыли долго, думаю, часов восемь-девять. Постепенно прибывал дым. Люди начали задыхаться, начали терять сознание. Несколько раз перезаряжали РДУ. Затем услышали, что в восьмом отдраили люк. Доложил. Командир приказал готовиться к выходу, выходить через восьмой, оставить добровольцев для осмотра отсека. Собрал людей, объяснил задачу. Тем, кто чувствовал себя хуже, дал немного подышать в ИДА, чтобы восстановили силы. Отдраили дверь в восьмой. Из нее, как из преисподней, черные клубы дыма. Выходили организованно. Для осмотра отсека и закрепления со мной остались старшина 2-й статьи Филимонов, старшие матросы Олейник и Пронуза. Все трое включились в ИДА, так как должны были выходить со мной последними. Я и Олейник надели ИДА. Остальные без них. Прорывались на верхнюю палубу так: "построились в ряд по одному, стоящий первым набирает в рот воздуха, прекращает дыхание и через открывающуюся дверь в восьмой, а там по трапу через люк наверх, а очередной быстро закрывает дверь и ждет своей очереди. Так выскочили все тринадцать. Осмотрели отсек в последний раз, закрепили по штормовому штатное имущество и, задраив за собой дверь, вышли на верхнюю палубу. Вышел наверх последним, гляжу, а по всей палубе ребята наши из восьмого лежат. Отовсюду хрипы такие, стоны, как рыдания. Увидел там и друга своего Колю Ясько. Было очень тяжело, ведь мы с Колей и учились вместе, и служили, дружили десять лет. Откачивали их как могли. Не думаю, что это делалось профессионально, ведь доктор погиб. И хотя все очень старались, спасти не смоглиникого..."
       И еще одно свидетельство о действиях в девятом. Из объяснительной записки матроса Федора Гропилы: "..Из восьмого успел перескочить в девятый. Там мне стало лучше. Я встал на диван, так было легче дышать. Света не было, достали аварийные фонарики. Через переборку стал сильно идти дым, загерметизировали дверь, и дыма стало меньше. Начали перезаряжать РДУ. Держали связь с первым отсеком. Мы хотели узнать обстановку в восьмом. У переборки встал старший матрос Богланов. Он кричал и стучал, но ответа долго не было. Затем кто-то постучал в ответ. Передали записку через стакан, ответа не получили. По телефону нас запрашивали: "Что в восьмом?" Мы отвечали, что не знаем. Затем трубку взял капитан-лейтенант Симаков, он о чем-то говорил, а потом объявил нам, что приказано оставлять отсек. Симаков хорошо все организовал. Он сказал, что с ним останутся Филимонов, старшие матросы Олейник и Пронуза. По команде отдраили переборку. Первым вышел старшина 2-й статьи Федулов, затем я. Когда вышел на палубу, там лежали ребята, которые были в восьмом. Я прошел мимо и спустился в первый отсек. Здорово болела голова. Немного пришел в себя. Дали команду: тем, кто хорошо себя чувствует, идти оказывать помощь другим. Я вышел и оказывал помощь матросу Фролову и мичману Бленщенкову. Очень долго делал искусственное дыхание, но ничего не получилось, и оба они умерли..."

(продолжение следует.)

БИСКАЙСКИЙ РЕКВИЕМ ( Продолжение )

Между тем в двух отрезанных от внешнего мира отсеках, седьмом и восьмом, происходили события трагические. С первой же минуты пожара, задраенные по тревоге, они превратились в маленькие осажденные крепости, вынужденные самостоятельно бороться с самым страшным врагом подводников - огнем. И если большинство отсеков все же поддерживало между собой связь, то о том, что происходило в этих двух, - не знал никто. Вспыхнувший в седьмом отсеке пожар был ужасающ. Объятые пламенем, оглушительно рвались банки с регенерацией, выжигая кислород и быстро наполняя отсек удушливым дымом. Из воспоминаний матроса Федора Гропилы: "...Был в седьмом, изучал схему преобразователя. Услышал чей-то крик: "Тревога!" Выскочил из трюма наверх. У "Каштана" стоял капитан-лейтенант Кузнеченко и докладывал в центральный о пожаре. Нам он приказал держать обороты обеих турбин и выполнять все команды. Потом Кузнеченко закричал: "Приготовить ИДАГ Я схватил свой аппарат, висевший над каютой левого борта. Из каюты выскочил капитан 3 ранга Хаславский и побежал на пульт. Было очень много дыма, ничего не видно. Я стал соединять маску с батареей. Мимо пробежал в восьмой отсек капитан-лейтенант Симаков. У меня не хватало воздуха, я начал задыхаться, было очень плохо и я еле дополз до переборки восьмого отсека. Переборка была открыта. Меня схватил за руку мичман Бленщенков и перетащил в восьмой..." Пожар в седьмом был настолько стремительным, что подводники едва успевали включиться в дыхательные аппараты. Выделяемая при горении окись углерода при концентрации в 0,08% уже чрезвычайно опасна, при 1,4% смерть молниеносна. В седьмом отсеке концентрация окиси углерода превышала предельно допустимую в тысячи раз... Благодаря распорядительности командира отсека капитан-лейтенанта Кузнеченко из седьмого успели выскочить почти все, кроме молодого матроса Девяткина, который растерялся в дыму и не смог быстро включиться в аппарат. Именно он открыл скорбный и длинный список жертв той трагедии. Но в седьмом на пульте ГЭУ остались еще четверо и не помышлявших об оставлении отсека - первая смена пульта главной энергетической установки: капитан 3 ранга Хаславский, капитан-лейтенант Чудинов, старшие лейтенанты Чугунов и Шостаковский. Работая над книгой, я часто обращался за помощью к ветерану К-8 капитану 2 ранга в запасе Геннадию Алексеевичу Симакову. Именно он, тогда еще молодой капитан-лейтенант, находился на пульте ГЭУ, когда прозвучал сиг-нал аварийной тревоги. Именно он был последним, кто видел оставшихся на пульте... Согласно боевому расписанию по сигналам аварийных и боевых тревог вахту на пульте несет наиболее подготовленная первая смена. Спустя какие-то секунды все они были уже на посту. На бегу обменялись репликами о пожаре. Симаков же бросился в корму лодки к девятому отсеку, командиром которого он был, чтобы там принять командование на себя. Через несколько минут седьмой отсек опустел и только в наглухо задраенной выгородке ГЭУ остались четверо офицеров, отрезанные от всего живого языками бушующего пламени. Людям, далеким от подводных лодок, очень сложно понять, какой страшный и трагический смысл кроется за словами "пожар в отсеке". Ведь каждый герметичный отсек будто большая консервная банка, в которой весьма ограничен объем воздуха. Поэтому даже самое пустячное, с точки зрения живущего на берегу человека, возгорание на лодке протекает совершенно по-иному. Прежде всего практически мгновенно появляется полная задымленность, и людям становится нечем дышать, так как воздух выгорает в несколько секунд. А ведь оказавшимся в аварийном отсеке необходимо не только выжить, но и победить огонь. Для этого смежные с аварийным отсеки мгновенно задраиваются на-глухо. Теперь из огня не уйти! Таков жестокий, но вынужденный закон подплава: застигнутые пожаром в отсеке не имеют права на убежище в других отсеках, они обязаны оставаться на посту, победив стихию или погибнув. Ведь иначе пламя распространится по всей лодке и смертей будет много больше. Итак, задыхаясь от дыма и жара, в полной темноте подводники начинают борьбу с пожаром, одновременно пытаясь найти дыхательные аппараты, но и это не просто сделать, даже прекрасно зная каждый сантиметр своего отсека, ведь каждый сантиметр буквально напичкан всевозможными механизмами, через которые и в обычной ситуации не так уж легко протиснуться. Подводники старшего поколения помнят и знаменитый ИДА-59 (индивидуальный дыхательный аппарат образца 1959 года). Громоздкие и необыкновенно тяжелые, ИДА-59 не имели своего специального штатного места, а потому их пристраивали там, где удавалось: над механизмами и за агрегатами, так что добраться До них было тоже не так-то просто. Но даже найдя на ощупь дыхательный аппарат, подводник еще не чувствует себя спасенным. Прежде всего ИДА необходимо одеть, перевести в рабочее состояние и самое главное — его необходимо еще "раздышать", на что уходило тоже какое-то время. И только после этого подводники, те, кто остались живы к этому времени, могут по-настоящему заняться тушением огня. А пламя уже обжигает их тела, плавит на лицах резиновые маски, заливает потом глаза... Ветераны лодки рассказывают, что, когда атомоход стоял в ремонте, офицеры-механики решили сделать на пульт особые кресла. Сами разработали чертежи, сэкономили спирт и на него заказали кресла рабочим. Затем была целая операция по затаскиванию их на пульт. Кресла эти были предметом гордости управленцев К-8 и жгучей зависти офицеров других экипажей. Имеющие несколько фиксированных положений, с подголовниками и подлокотниками, радующие взгляд зеленой обивкой, они были как островок земной жизни среди спартанского аскетизма лодочного убранства. Именно в этих креслах встретили свой смертный час офицеры первой смены... Встречаясь с оставшимися в живых членами экипажа "восьмерки", командирами электромеханических боевых частей лодок этого проекта, я неизменно спрашивал одно и то же: "Была ли хоть какая-то возможность спасения у офицеров, оставшихся на пульте?" Все они отрицательно качали головами. А бывший член экипажа К-8 капитан 2 ранга в отставке Белов рассказал следующее: "Из выгородки пульта существовал аварийный лаз, по которому в случае необходимости подводники могли теоретически выбраться, но практически лаз этот, по головотяпству ли, некомпетентности, был сделан настолько узким, что в него не смог бы протиснуться и ребенок, не говоря уже о взрослом человеке, да еще с дыхательным аппаратом. Думаю, что ребята это понимали не хуже меня". Итак, все четверо офицеров прекрасно понимали, что их ждет впереди. Но боевого поста не оставил никто. То, что сделали эти, уже обреченные на смерть люди, к глубокому сожалению, не было по достоинству оценено ни тогдашним руководством страны, ни нами, живущими сегодня. Это в высшей степени несправедливо, ибо имена всех четверых достойны того, чтобы быть вписанными в скрижали истории нашего Отечества золотыми буквами: капитан 3 ранга Валентин Григорьевич Хаславский, капитан-лейтенант Александр Сергеевич Чудинов, старшие лейтенанты Геннадий Николаевич Чугунов и Георгий Вячеславович Шостаковский ценою своих жизней предотвратили тепловой ядерный взрыв в какой-то сотне миль от Европейского побережья. Надо ли говорить, что ждало бы испанцев, португальцев и французов, если бы он произошел? Страшно подумать, что ждало бы весь мир после атомной катастрофы у берегов Европы! Но, к счастью, всего этого не произошло... Боевая смена пульта главной энергетической установки успела сделать главное - сбросить аварийную защиту, регулирующие стержни реактора, опустить компенсирующую решетку на концевики, тем самым надежно заглушив ядерные реакторы. А через задраенную дверь к ним уже вовсю валил удушающий дым, раскаленные, как сковорода, горели переборки, к концу подходили запасы воздуха. Из объяснительной записки капитана 2 ранга В.Н. Па-шина: "...С пульта поступил доклад: "Кончается кислород!"... Дальнейшие действия пульта управления ГЭУ не-известны, так как последний доклад их в 6-й отсек был о плохой обстановке. Им было дано разрешение выйти через шестой или восьмой отсек. Больше связи не было..." Объяснительная записка капитана 1 ранга В.А. Каширского: "..Во время всплытия получен доклад по телефону с пульта управления ГЭУ через 6-й отсек: "Аварийная защита сброшена!" Позднее с пульта был доклад, что кончается кислород. После этого докладов не поступало. Командир приказал личному составу пульта выходить в шестой отсек через лаз". С шестым отсеком у пульта связь оставалась, видимо, до самых последних минут жизни офицеров, оставшихся среди бушующего пламени. Там и услышали последнее: - Кислорода больше нет! Ребята, прощайте, не поминайте нас лихом! Всё! Кто из четверых прощался с товарищами, сказать трудно, да так ли это и важно? Все четверо исполнили свой долг До конца, все четверо приняли мученическую смерть, все четверо и доныне лежат на дне Атлантики в стальном саркофаге затонувшего атомохода, ставшего им последним пристанищем: Хаславский, Чудинов, Чугунов, Шостаковский - безвестные герои нашего времени. На ходовом мостике какое-то время надеялись на чудо, вдруг офицерам удалось прорваться в шестой отсек, вдруг кто-нибудь да уцелел! К половине четвертого утра личный состав шестого отсека вышел наверх. Они-то и рассказали о прощальных словах оставшихся на пульте. Геннадий Александрович Симаков вспоминает: "Тревога застала меня на пульте ГЭУ. Поступил сигнал о пожаре в 3-м отсеке. Нам тут же поступила команда увеличить обороты линии валов до 240 оборотов. Глубина погружения была еще 100 метров. С сигналом тревоги на пульт прибежали Хаславский и Чудинов. Чудинов крикнул: "Пожар не в третьем, а в седьмом! Оглянись назад!" - "Не может быть! Объявлено, что пожар в центральному посту. Я эту команду передал в энергетические отсеки!" Хаславский сказал: "Оглянись!" В открытую дверь выгородки я увидел клубы дыма. Отсек быстро задымливался. Дым начал поступать и к нам на пульт. Я дал команду по "Каштану": "Шестой и седьмой! Подать на пульт аппараты ИДА! Загерметизировать пульт со стороны седьмого!" Однако команда не прошла. Чудинов пытался было вскрыть лаз в шестой отсек над резервным питательным насосом, но это ему не удалось. Во-первых, не было инструмента для свинчивания гаек, да и сам лаз был настолько узок, что пролезть в него мог бы только пятилетний ребенок. Хаславский сказал: "Оставь! Что бы ни было, мы остаемся на пульте. Уходить некуда, да и нельзя - реактор на ходу". После этого Хаславский с Чудиновым сбегали в отсек и принесли свои ИДА из кают. Шостаковский и Чугунов тоже включились в аппараты. У меня ИДА не было и я начал задыхаться. В этот момент поступила команда покинуть седьмой отсек. Услышав команду покинуть отсек, я сказал Чудинову, что перед выходом нужно сбросить аварийную защиту реакторов и уходить. Чудинов ответил, что еще рано сбрасывать, так как еще большая глубина. Так как первая боевая смена уже приняла вахту на пульте, я по приказанию Хаславского оставил пульт, чтобы добраться до девятого отсека. Я был командиром девятого. В седьмом уже к этому времени никого не было, все отсек оставили. Стоял сплошной дым, и я брел на ощупь, рот и нос закрывал как мог рукавом. В шестой пройти не смог, переборка была уже задраена. Пошел к восьмому. По до-роге наткнулся на сидевшего на корточках матроса. Он растерялся и не успел покинуть отсек и теперь задыхался. Взял за руку и повел. В восьмой выйти, к счастью, успели. Там было много народа. Командовал Николай Ясько. Дыма было еще не очень много. Люди готовили ИДА, некоторые уже включались. Из восьмого перебежал в девятый и вступил в командование отсеком".

(Продолжение следует)

БИСКАЙСКИЙ РЕКВИЕМ ( Продолжение )

________________________________________ Минули сутки, и очередной вахтенный офицер, заступивший на вахту в ноль часов, записал в вахтенном журнале: "8 апреля 1970 года. Атлантический океан". Стрелки корабельных хронометров отмеряли уже последние часы до того мгновения, когда судьбы членов экипажа будут брошены волей рока на чашу весов жизни и смерти. Чем запомнился оставшимся в живых офицерам и матросам тот трагический день? Тем, что после обеда в 9-м отсеке замполит провел партийное собрание, на повестке которого стоял один вопрос: "О задачах коммунистов на период маневров "Океан". День восьмого апреля мало чем отличался от однообразной череды множества таких же дней. Все было как всегда: вахта, отдых, вахта. В 20.00 заступила очередная смена: вахтенным офицером - помощник командира капитан 3 ранга Олег Фалеев, вахтенным механиком - командир второго дивизиона капитан 3 ранга Владимир Рубеко. Заступающих инструктировал старпом капитан 2 ранга Виктор Ткачев. - Особых указаний на вахту нет, - объявил он. - Всекак обычно. Главное - сеанс связи. Курс лодки был 314", скорость десять узлов, глубина погружения 120 метров, дифферент 0,9" на нос, крен 0". Пронзая толщу Атлантики, атомоход мчался на норд-вест в район предстоящих учений. На 23.00 согласно распоряжению был назначен очередной сеанс связи с Москвой. За полчаса до назначенного времени Фалеев скомандовал: - Боцман, всплывай на десять метров! Дифферент два градуса на корму! Стоящий рядом Рубеко оповестил экипаж: - Всплываем на десять! Осмотреться в отсеках! Лодка чуть заметно качнулась, и стрелка глубиномера плавно пошла влево. - Акустик, горизонт? - обернулся Фалеев к рубке гидроакустиков. - Горизонт чист! - раздалось в ответ и тут же срывающийся голос. - Дым в рубке! Аварийная тревога! Мгновенно обернувшийся Фалеев увидел, как выскакивает из рубки гидроакустиков старшина 1-й статьи Бройченко, несший там вахту, а следом за ним в открытую дверь валит густой дым, стелясь над самой палубой. - Толя! Пожар! - крикнул он уже подбежавшим к нему матросам. - Разворачивайте ВПЛ! Живее! Вахтенный механик был уже у тумблера аварийной тревоги. Короткий, короткий, короткий... Сигнал аварийной тревоги буквально вышвырнул из коек подвахту. Набрасывая на ходу одежду, люди стремглав разбегались по постам. В центральный пост одновременно влетели командир электромеханической боевой части В.Н. Пашин и зам. командира дивизии В.А. Каширский. Каширский на ходу схватил микрофон "Каштана": - Боцман, всплывай как можно быстрее! Глубинометр показывал еще около ста метров. Из рубки гидроакустиков дым уже валил во всю. Буро-зеленое облако быстро заполняло тесный отсек. На пульте вахтенного механика отчаянно мигала лампочка седьмого отсека. - Пожар в седьмом! Горит регенерация! - кричал из репродуктора капитан-лейтенант Кузнеченко. - А черт, - ругнулся замкомдив. - Этого нам только недоставало! Матросы торопливо раскатывали по палубе шланги ВПЛ. В центральный вбежал командир корабля. Бессонова сигнал тревоги застал отдыхающим в своей каюте. Мгновенно оценил обстановку. Махнул рукой. - Всплываем в надводное! Средний вперед! Продуть балласт! Пашин тем временем уже командовал на пульт главной энергетической установки: - Обе турбины 240 оборотов! - Есть обе турбины 240 оборотов! - ответил пульт. Еще несколько секунд, и из седьмого, заходясь кашлем, прокричали: - Большая задымленность! Нечем дышать! Пашин взглянул на командира. - Пусть выходят! - распорядился тот. - Включайтесь в ИПы и переходите в восьмой! - приказал командир БЧ-5. Из смежных с аварийными отсеков докладывали о готовности по аварийной тревоге. На глубинометре было уже 16метров. - Поднять перископ! - распорядился Бессонов. Видя, что вахтенные матросы заняты борьбой за живучесть лодки, помощник командира самолично бросился к манипуляторам перископа. Внезапно лодка стала стремительно заваливаться на нос, людей буквально сбило с ног. - Ермакович, куда загнал дифферент! - уже кричал ему Бессонов. - Рули на всплытие! Но боцман был ни при чем. Просто резко упало давление в системе гидравлики, а насосы уже не работали. - Седьмой! Седьмой! - кричал в "Каштан" командир БЧ-5. Репродуктор молчал. - Все, командир, - обратился к Бессонову Пашин. - Из седьмого вышли! Осталась лишь вахта на пульте! Снова толчок. Это выскочила на поверхность лодка. - Канадку и шапку! - крикнул Бессонов. Командир кошкой взлетел по трапу и отдраил верхний рубочный люк. В лицо ударил свежий морской воздух. Атомоход легко качался на пологой волне. Над головой холодно сияли звезды. Следом за командиром на мостик в клубах дыма выскочил замкомдив. Схватив бинокль, он быстро оглядел горизонт. - Чисто! Повезло хоть в этом! - откашлявшись, сказал Бессонову. Они верили в свою победу над огнем и поэтому сейчас больше волновались - не обнаружит ли их вероятный противник, не нарушат ли они свою скрытность? Внизу в центральном внезапно истошно взвыли ревуны - это сработала аварийная защита реактора и турбин, а значит - лодка полностью обесточилась и лишилась хода. Использование ВПЛ в центральном посту успеха не принесло. Пенообразователь быстро иссяк и пожар тушить теперь было нечем. - Командир! - кричал снизу на мостик Пашин. - В отсеке находиться больше нельзя! Люди падают! - Покинуть отсек немедленно! - распорядился Бессонов. Один за другим подводники буквально вываливались на мостик. Изолирующие противогазы в суматохе пожара успели надеть не все, и, спасаясь от удушливого дыма, матросы и офицеры закрывали лица рукавами роб. Последним наверх выбрался помощник Фалеев. - Кто-нибудь еще остался? тревожно поинтересовался командир. - Не знаю! - перевел дыхание помощник. - Сплошной дым! Наскоро провели перекличку. Выяснилось, что не хватает мичмана Станислава Посохина. Его звали, свешиваясь вниз в дымную пелену, но безрезультатно. - Надо искать и побыстрее! - подытожил Каширский. - Кто пойдет? - обвел взглядом еще не отдышавшихся подводников Бессонов. - Я! - махнул рукой Фалеев. - Дайте ИДА! Включившись в дыхательный аппарат, помощник спустился в отсек. В кромешном дыму ощупью он обшарил каждый метр, каждый закоулок, но так никого не найдя, поднялся наверх. Между тем пожар в центральном разгорался все больше. Дым клубами поднимался вверх. Наверное, если бы кто мог в эти минуты видеть лодку, он сравнил бы ее с вулканом, внезапно возникшим среди океана. Из жерла - боевой рубки клубился дым, а внутри еще дремала чудовищная неразбуженная сила двух ядерных реакторов... - Надо прекратить доступ воздуха в отсек! - подсказал командиру Пашин. Бороться с пожаром герметизацией отсека дело опасное, но иного выхода у командира К-8 не было. Надышавшись выходящим из центрального поста угарным газом, едва не потерял сознание Бессонов. Командира под руки оттащили в сторону от люка, где он, отдышавшись, постепенно пришел в себя. Пока несколько человек задраивали рубочный люк, командир электромеханической боевой части с другой группой матросов спустился на верхнюю палубу и поспешил в нос лодки к первому отсеку. Люк в него отдраили быстро. Спустились. Пашин быстро пробежал во второй и, присев у телефона, принялся устанавливать связь с другими отсеками. Первыми доложились четвертый и девятый. Здесь все было в норме. Из шестого доклад был тревожен: - Очень жарко! Через сальники линии валов из седьмого валит дым! - Как переборка? - запросил командир БЧ-5. - Раскалена, нельзя дотронуться! - ответили из шестого. - Держитесь! - вздохнул Пашин. - И будьте на связи! Восьмой отсек и пульт главной энергетической установки (ГЭУ), несмотря на все попытки до них дозваться, молчали... Прибежал рассыльный от Бессонова. - Командир приказал выводить людей из шестого в пятый! - Ясно! - Пашин вытер рукавом струящийся по лицу пот. - Шестой, ответьте! - Слушаю, шестой! - отозвалось в телефонной трубке. - Как обстановка? - Дым быстро прибывает. Дышать уже почти нечем, но держимся! - Командир приказал переходить в пятый! Внимание на герметичность! По переходу доклад! - Есть! - коротко выдохнул "шестой". - Выполняем! (продолжение следует..)