середа, лютого 10, 2010
ДОСЛУЖИЛИСЬ....
Моряк-подводник с атомной лодки выращивал коноплю прямо на службе.
Военный моряк-контрактник, член экипажа атомной подводной лодки "Дмитрий Донской", которая проходит ремонт и модернизацию в Северодвинске (Архангельская область), осужден за сбыт конопли, которую выращивал на подоконнике в береговой казарме, где живут подводники.
Конттрактник-подводник завел несколько цветочных горшков порямо на подоконнике в помещении, где жил экипаж ремонтирующейся лодки. Никто из начальства даже не обратил внимания на "цветочки", инициативного контрактника время от вмемени хвалили за хороше отношение к содержанию помещения казармы. Все просто: никто из начальников-подводников даже не представлял себе, как именно может выглядеть конопля. Народ-то морской! Такого случая не припомнят не только в истории Беломорской военно-морской базы, к которой сейчас приписан атомоход "Дмитрий Донской", но и на всем Северном флоте.
Милиция задержала "наркобарона" в погонах, когда он сбывал три грамма конопли сослуживцу, такому же подводнику. У него самого изъято еще 18 граммов. 24-летний подводник (уже бывший) Александр Панов пробудет в колонии общего режима два года.
БИСКАЙСКИЙ РЕКВИЕМ ( Продолжение )
Работая
над книгой, автор познакомился с капитаном 1 ранга в запасе Сергеем Петровичем
Бодриковым, бывшим в то время старшим помощником гидрографического корабля
"Харитон Лаптев". Бывший старший помощник рассказал почти невероятное
- с "Лаптева" наблюдали всплывшую подводную лодку, но... не придали
этому значения...
- До сих пор мне не дает покоя мысль, что мы были первыми, кто видел лодку в момент ее всплытия, - рассказал мне во время одной из наших встреч Сергей Петрович. - Днем 8 апреля по приказанию с КП Северного флота мы лежали в дрейфе и должны были прослушивать шумы моря. Район был очень близок к месту всплытия К-8. Вечером в 22.30 я поднялся на мостик, чтобы подменить на вечерний чай вахтенного офицера. Корабль шел курсом на Гибралтар под одной машиной, скорость была около четырех узлов, море почти штилевое. Вскоре радиометрист доложил о внезапном появлении цели в десяти милях по корме. Запросил сигнальщиков, доложили, что в указанном направлении целей не обнаружено. Цель на локаторе была мало-подвижная. После доклада командиру (мы посчитали, что это был рыбак) получил приказание следовать по плану. Я не хочу, да и не имею права утверждать, что это была К-8, но и сейчас, когда вспоминаю об этом случае, мне становится не по себе. Ведь если это была К-8 и мы бы подошли к ней, все дальнейшие события могли бы сложиться совсем по-иному! Но тогда никому и в голову не могло прийти, что буквально рядом с нами терпит бедствие наш атомоход и мы с каждым часом уходили от него все дальше и дальше...
- До сих пор мне не дает покоя мысль, что мы были первыми, кто видел лодку в момент ее всплытия, - рассказал мне во время одной из наших встреч Сергей Петрович. - Днем 8 апреля по приказанию с КП Северного флота мы лежали в дрейфе и должны были прослушивать шумы моря. Район был очень близок к месту всплытия К-8. Вечером в 22.30 я поднялся на мостик, чтобы подменить на вечерний чай вахтенного офицера. Корабль шел курсом на Гибралтар под одной машиной, скорость была около четырех узлов, море почти штилевое. Вскоре радиометрист доложил о внезапном появлении цели в десяти милях по корме. Запросил сигнальщиков, доложили, что в указанном направлении целей не обнаружено. Цель на локаторе была мало-подвижная. После доклада командиру (мы посчитали, что это был рыбак) получил приказание следовать по плану. Я не хочу, да и не имею права утверждать, что это была К-8, но и сейчас, когда вспоминаю об этом случае, мне становится не по себе. Ведь если это была К-8 и мы бы подошли к ней, все дальнейшие события могли бы сложиться совсем по-иному! Но тогда никому и в голову не могло прийти, что буквально рядом с нами терпит бедствие наш атомоход и мы с каждым часом уходили от него все дальше и дальше...
* * *
Утром
9 апреля Бессонов с Каширским провели перекличку личного состава. Из ста
двадцати пяти членов экипажа за время пожара погибли тридцать. Шестнадцать из
них лежали в надстройке, остальные же четырнадцать остались внизу в горящих и
загазованных отсеках.
Теперь экипаж располагался лишь в двух носовых отсеках: первом и втором. Народу там скопилось много: сидели и лежали вповалку. Был штиль, и многие расположились прямо на верхней палубе. Полумертвый атомоход слегка покачивался на пологой океанской волне. Будто огромный черный кит, тяжело раненный, но еще живой.
На ходовом мостике совещались, что делать дальше? Ведь положение корабля было самым угрожающим. С заглушенными реакторами, без электроэнергии, хода и связи он был теперь совершенно бессилен против океанской стихии. Внутри же все еще продолжал бушевать огонь.
Перво-наперво собрали все оставшиеся ИДА и ИПы, затем назначили аварийные партии. Надо было снова идти в огонь центрального поста, чтобы любой ценой ввести в строй радиопередатчик и сообщить Москве о происшедшей трагедии, Неизвестной оставалась и судьба мичмана Станислава Посохина, оставшегося в третьем отсеке. Времени после оставления отсека прошло уже достаточно, и на то, что Посохин остался жив, особых надежд не было, тем неожиданней был доклад вышедшего из четвертого отсека старшего лейтенанта Аджиева, что перед тем, как покинуть свой отсек, он слышал стук в носовую переборку.
Немедленно открыли верхний рубочный люк. Кричали:
- Посохин, выходи!
Спустя несколько минут средь дыма, как из преисподней, показался мичман Посохин. Сорвав маску, он с хрипом вдыхал воздух обожженным ртом.
- Ну, Станислав, - похлопал его по плечу командир. - Теперь сто лет жить будешь!
Подвиг мичмана Посохина уникален. Подобных примеров в мировой практике единицы. Несколько часов один в горящем загазованном отсеке, сменив несколько дыхательных аппаратов, он не только сохранил свою жизнь, но и боролся с пожаром. Какими эпитетами охарактеризовать совершенное Посохиным? Наверное, прежде иных качеств он показал высочайший профессионализм, совершенное знание корабля и техники и умение не потеряться в столь безнадежной обстановке. А вот рассказ и самого мичмана Посохина о пережитом: "...Вбежав в центральный пост, я увидел дым. Вместе с другими тушил пожар с помощью системы ВПЛ-52... Включился в ИДА. В гиропосту осталось гореть две лампочки. Задымленность отсека была очень большая... Пришел мичман Нуриахметов и сказал, что надо выходить наверх. Говорил он через маску, и я не понял зачем и не пошел. Слышал, как продувались средняя и носовая группы ЦГБ, что лодка всплыла в надводное положение. Услышал, как пустили дизели... Задымленность не уменьшалась. Я посмотрел на часы - было 23.30. Еще через полчаса я почувствовал ожог шеи. Как мог тушил Пожар, дважды выходя из гиропоста в отсек, но было очень дымно и наверх я не поднимался. Проверил вентилятор... он не работал. В районе перископа горела лампочка... Я пошел в корму и стал перестукиваться с 4-м отсеком. Мне ответили. Я понял, что в третьем остался один. "Каштан" был залит пеной от ВПЛ и не работал. Из грибков вентиляции валил дым. Все приборы забрызганы коричневой маслянистой пылью. Двери рубок были открыты и хлопали. Рубка гидроакустиков была черной. Я пошел в нее и стал перестукиваться со 2-м отсеком. Ответил капитан 2 ранга Пашин. Он сказал, чтобы я отдраил нижний рубочный люк, но я не смог, так как кончился кислород. Снова спустился в гиропост. На ощупь нашел и включился в ИП, а потом в новый ИДА. Поднялся наверх. Рубочный люк оказался отдраенным. Услышал голоса, кто-то спускался в отсек. Мы вместе поднялись наверх. Отдышавшись, я перешел в 1-й отсек и был на связи с 9-м. Потом еще два раза спускался в центральный пост в составе аварийных партий".
Теперь экипаж располагался лишь в двух носовых отсеках: первом и втором. Народу там скопилось много: сидели и лежали вповалку. Был штиль, и многие расположились прямо на верхней палубе. Полумертвый атомоход слегка покачивался на пологой океанской волне. Будто огромный черный кит, тяжело раненный, но еще живой.
На ходовом мостике совещались, что делать дальше? Ведь положение корабля было самым угрожающим. С заглушенными реакторами, без электроэнергии, хода и связи он был теперь совершенно бессилен против океанской стихии. Внутри же все еще продолжал бушевать огонь.
Перво-наперво собрали все оставшиеся ИДА и ИПы, затем назначили аварийные партии. Надо было снова идти в огонь центрального поста, чтобы любой ценой ввести в строй радиопередатчик и сообщить Москве о происшедшей трагедии, Неизвестной оставалась и судьба мичмана Станислава Посохина, оставшегося в третьем отсеке. Времени после оставления отсека прошло уже достаточно, и на то, что Посохин остался жив, особых надежд не было, тем неожиданней был доклад вышедшего из четвертого отсека старшего лейтенанта Аджиева, что перед тем, как покинуть свой отсек, он слышал стук в носовую переборку.
Немедленно открыли верхний рубочный люк. Кричали:
- Посохин, выходи!
Спустя несколько минут средь дыма, как из преисподней, показался мичман Посохин. Сорвав маску, он с хрипом вдыхал воздух обожженным ртом.
- Ну, Станислав, - похлопал его по плечу командир. - Теперь сто лет жить будешь!
Подвиг мичмана Посохина уникален. Подобных примеров в мировой практике единицы. Несколько часов один в горящем загазованном отсеке, сменив несколько дыхательных аппаратов, он не только сохранил свою жизнь, но и боролся с пожаром. Какими эпитетами охарактеризовать совершенное Посохиным? Наверное, прежде иных качеств он показал высочайший профессионализм, совершенное знание корабля и техники и умение не потеряться в столь безнадежной обстановке. А вот рассказ и самого мичмана Посохина о пережитом: "...Вбежав в центральный пост, я увидел дым. Вместе с другими тушил пожар с помощью системы ВПЛ-52... Включился в ИДА. В гиропосту осталось гореть две лампочки. Задымленность отсека была очень большая... Пришел мичман Нуриахметов и сказал, что надо выходить наверх. Говорил он через маску, и я не понял зачем и не пошел. Слышал, как продувались средняя и носовая группы ЦГБ, что лодка всплыла в надводное положение. Услышал, как пустили дизели... Задымленность не уменьшалась. Я посмотрел на часы - было 23.30. Еще через полчаса я почувствовал ожог шеи. Как мог тушил Пожар, дважды выходя из гиропоста в отсек, но было очень дымно и наверх я не поднимался. Проверил вентилятор... он не работал. В районе перископа горела лампочка... Я пошел в корму и стал перестукиваться с 4-м отсеком. Мне ответили. Я понял, что в третьем остался один. "Каштан" был залит пеной от ВПЛ и не работал. Из грибков вентиляции валил дым. Все приборы забрызганы коричневой маслянистой пылью. Двери рубок были открыты и хлопали. Рубка гидроакустиков была черной. Я пошел в нее и стал перестукиваться со 2-м отсеком. Ответил капитан 2 ранга Пашин. Он сказал, чтобы я отдраил нижний рубочный люк, но я не смог, так как кончился кислород. Снова спустился в гиропост. На ощупь нашел и включился в ИП, а потом в новый ИДА. Поднялся наверх. Рубочный люк оказался отдраенным. Услышал голоса, кто-то спускался в отсек. Мы вместе поднялись наверх. Отдышавшись, я перешел в 1-й отсек и был на связи с 9-м. Потом еще два раза спускался в центральный пост в составе аварийных партий".
* * *
...Вновь
решено было послать аварийную партию в центральный пост. Добровольцев идти было
много: старший помощник Ткачев, помощник командира Фалеев, старший лейтенант
Шмаков, лейтенант Шабанов, матросы... Отбирал командир. По его приказанию
аварийную партию возглавил капитан 3 ранга Фалеев, служивший до этого в
должности командира боевой части связи. С ним Шмаков, Шабанов и главстаршина
Старосек. Фалееву командир поставил задачу так:
- Олег, произведи осмотр отсека. Постарайся выявить и потушить очаг пожара, задрай переборочный люк из третьего в четвертый и поищи Гусева, может, еще жив! Если обнаружишь пламя, будем тушить забортной водой!
- Олег, произведи осмотр отсека. Постарайся выявить и потушить очаг пожара, задрай переборочный люк из третьего в четвертый и поищи Гусева, может, еще жив! Если обнаружишь пламя, будем тушить забортной водой!
БИСКАЙСКИЙ РЕКВИЕМ ( Продолжение )
Теперь в прочном корпусе люди оставались лишь в четвертом, пятом и первом отсеках. В первых двух обстановка тоже с каждым часом становилась все тревожней.
Теперь надежды командования лодки были во многом связаны именно с четвертым отсеком.
* * *
На момент тревоги в четвертом отсеке было семеро: капитан-лейтенант Белик, старший лейтенант Аджиев, старшина 1-й статьи Гайдук, матросы: Бурцев, Отраднов, Жемерев и Семенов. Как и положено по тревоге, они загерметизировали отсек. Приготовили дыхательные аппараты. Внезапно погасло освещение. Двигаясь на ощупь, подвод-ники приготовили к пуску дизели. Начал поступать дым. Вначале его было совсем немного, но постепенно становилось все больше. Командир отсека старший лейтенант Аджиев объявил:
- Сколько нам здесь находиться - неизвестно, поэтому ИДА надо экономить. Старайтесь сколько можете обходиться без них. Кому совсем невмоготу, включайтесь!
По телефону из первого приказали пустить дизель, за-тем другой. Дышать становилось все труднее. С разрешения Аджиева матросы парами по очереди спускались в трюм, где еще был воздух. Офицеры же оставались на своих постах бессменно.
Вскоре пришлось остановить дизели.
Из объяснительной записки капитана 2 ранга В. Н. Пашина: "..Из четвертого поступил доклад, что быстро увеличилась загазованность. Были пущены дизель-генераторы. После их пуска была попытка принять нагрузку. Бата-рейный автомат№ 1 былвыбит. Старший лейтенант Аджиев чувствовал себя плохо. Дизель-генераторы вентилировали несколько часов. Но охлаждения дизель-генераторов не было, начался перегрев и ДГ пришлось остановить".
Можно лишь представить состояние командира корабля и командира электромеханической боевой части в этот момент! Ведь остановка дизелей означала утрату последней возможности оживить электроэнергией обесточенный атомоход. Но другого им не оставалось.
В 23.20 старший лейтенант Аджиев выкрикнул в темноту отсека:
- Стоп оба дизеля! Личному составу собраться у носовой переборки и включиться в ИДА!
Все включились, кроме Аджиева, которому необходимо было поддерживать связь.
Из письма бывшего матроса К-8 Николая Семенова: "...Вдруг сигнал пожарной тревоги: "Пожар в центральном посту". Погас свет. Следом прозвучал сигнал: "Пожар в энергетическом посту". Все заняли свои места, последовал доклад в центральный пост о готовности нашего отсека. Сначала у нас было такое впечатление, что это очередное пожарное учение, которое неоднократно проводилось на лодке во время похода. Мы с Колей Бурцевым заняли свои места и ждали следующих указаний. В отсеке начала повышаться температура. Стало жарко. Появилась гарь - по всей видимости, горела краска на переборке реакторного отсека... Дышать уже было тяжело. Вентиляция не работала, не было электроэнергии. Состояние было как в бреду. Вспоминался дом, цветущие вишни, дождь, девушка Валя, которая меня ждала.
Включаться в дыхательные аппараты команды не поступало. А сколько еще придется бороться за живучесть лодки - неизвестно... Спустя некоторое время поступила команда: "Подготовить и запустить левый дизель".
вівторок, лютого 09, 2010
Тайна экспедиции "Челюскина"
Тайна экспедиции "Челюскина"
Эдуард Белимов - кандидат филологических наук, более двадцати лет работал в НЭТИ на кафедре иностранных языков, а затем уехал на историческую родину своей жены - в Израиль. Там он и познакомился с человеком, который поведал ему подлинную историю об исторической экспедиции "Челюскина"
БИСКАЙСКИЙ РЕКВИЕМ ( Продолжение )
Восьмой
отсек жилой. В нем всегда собирались свободные от вахты. Здесь расположен
камбуз и лазарет. Сигнал тревоги застал там девятнадцать человек. Борьбу за
живучесть в отсеке возглавили капитан-лейтенант Николай Ясько и лейтенант Шевцов.
На оставшихся фотографиях Ясько весел и улыбчив. Таким остался Николай и в
памяти своих товарищей. Все у него было как у всех: школа, инженерное училище,
лодка, переезды и чемоданная офицерская жизнь, жена и две маленькие дочки. О
чем мечтал Николай Ясько, я не знаю, зато знаю другое - свой долг офицера и
командира он исполнил до конца, как исполнили его все бывшие рядом с ним
матросы и старшины.
Уже через несколько минут после начала пожара в восьмой отсек стали перебегать подводники из аварийного седьмого отсека. Многие, наглотавшись дыма, падали на палубу в нескольких шагах от переборочного люка. Их втаскивали в отсек на руках. Впустив всех, капитан-лейтенант Ясько приказал задраить переборку с седьмым отсеком. Однако дым оттуда все равно интенсивно поступал.
В лазарете находился прооперированный несколько дней назад молодой главстаршина Юрий Ильченко. Оперировал его лодочный врач капитан Арсений Соловей, и хотя аппендицит был вырезан без особых осложнений, Ильченко был еще очень слаб. Едва в отсек начал поступать угарный газ, Арсений Соловей бросился в лазарет, достал из шкафчика свой ИДА и стал надевать его на лежащего мичмана. Тот было запротестовал:
- Не надо, Арсений Мефодиевич, не надо! У меня есть свой аппарат в боевом посту, зачем я буду надевать ваш! Соловей лишь отмахнулся.
- Серьезного ничего нет. В седьмом пожар, но его уже тушат. ИДА же одеть надо, чувствуешь, дым просачивается. За меня же не беспокойся, я врач и знаю, что делать!
Успокоив Ильченко, Соловей надел на него свой аппарат. В лазарете тем временем от поступающего дыма почти ничего не было видно. Лишь тускло мерцала в углу лампочка аварийного освещения. Дышать было уже нечем. Некоторое время Арсений Соловей еще пытался дышать через мокрый платок, но это почти не помогало. Тогда он присел на койку в ногах у своего подопечного. Через несколько ми-нут Ильченко почувствовал, как доктор повалился на бок и ткнулся ему головой в ноги...
Капитан медицинской службы Арсений Соловей пожертвовал собой, спасая товарища, в этом он остался верен законам морского братства: жертвуя своей жизнью, он спас жизнь больного, так мог поступить только врач и человек с самой большой буквы!
С кем бы я ни говорил об Арсении Мефодиевиче, слова о нем были самые добрые. Ветераны "восьмерки" и не называли его иначе как "наш доктор". Позднее в честь Арсения Соловья напишут поэму, назовут улицу в гарнизоне, где он когда-то жил. Ходатайствовали и о присвоении ему посмертного звания Героя Советского Союза, но не дали, золотые звезды нужны были иным, здравствующим...
А в восьмом отсеке дым все прибывал. Скоро находиться в нем стало уже невозможно. Тем временем по качке стало ясно, что лодка всплыла. Те подводники, у кого были дыхательные аппараты, включились в них и бросились отдраивать люк на верхнюю палубу. Те, у кого ИДА не было, а такие составляли большинство, старались как можно меньше двигаться и меньше дышать отравленным воздухом. Все с надеждой смотрели на товарищей, пытавшихся отдраить люк, за которым была жизнь. Однако люк упорно не поддавался. Почему так случилось, осталось неясным. Может, от пожара сдеформировалась раскаленная сталь, может, в спешке кто-то из задыхавшихся подводников начал вращать рукоятку кремальеры в противоположную сторону. Но выйти из восьмого все не удавалось. Тем временем отсек быстро наполнялся угарным газом. Быстро израсходовав запасы кислорода в аппаратах, работавшие у люка один за другим падали в бесчувствии на палубу. Когда у люка не осталось никого, к нему пополз выбравшийся из лазарета главстаршина Ильченко. Из последних сил он пытался отдраить кремальеру, от нечеловеческих усилий сломалась даже ручка, но люк не поддавался. Задыхаясь от газа, Ильченко упал в трюм отсека. От сильного удара разошлись на животе послеоперационные швы...
Тем временем на верхней палубе тоже пытались отдраить неподдающийся люк. Вспоминает бывший главстаршина сверхсрочной службы Владимир Юшин: "...Когда я прибежал к люку восьмого отсека, там уже были капитан 3 ранга Рубеко и лейтенант Петров. Они изо всех сил пытались открыть люк, но это не удавалось. По приказу Рубеко побежал в нос за кувалдой. Когда вернулся, обнаружил, что из-под люка идет горячий воздух. Кто-то из офицеров сказал, что это поступает в отсек воздух высокого давления. Несмотря на то что начали стравливать воздух, люк не поддавался. Сколько прошло времени, я не помню, но люк мы все же открыли".
Самостоятельно смогли выбраться из отсека лишь четверо. Первым перевалился через комингс люка мичман Ермакович. Срывая маску ИДА, прохрипел:
- Скорее! Там все вповалку!
За ним с трудом выбрались еще трое: главстаршина Колойда, матрос Теплов и старшина 1-й статьи Ильченко. Пятый - матрос Фатеев не смог выбраться и упал обратно в отсек.
- Быстрее, ребята! - командовал спускающимся в дымящееся нутро отсека Рубеко. - Дорога каждая секунда!
Вниз прыгнули сразу восемь. В отсеке был дым и сплошная тьма. Отовсюду слышались стоны и хрипы. Начали вытаскивать отравленных наверх. Вынесли пятнадцать. № положили прямо у люка. Прибежали матросы и офицеры из других отсеков, те, что вышли ранее. Вынесенных из восьмого буквально выворачивало наизнанку рвотой. Они уже ни на что не реагировали, а лишь хрипели и натужно стонали. Что могли сделать прибежавшие на помощь? Умирающих укутывали одеялами, давали нашатырь, делали, как умели, рот в рот искусственное дыхание. Увы, все было уже бесполезно. Много позднее медицинские эксперты установят, что дышавшие более трех часов угарным газом люди в момент выноса находились уже в состоянии клинической смерти: падала сердечная деятельность, останавливалось дыхание, в центральной нервной системе уже шли необратимые процессы. Но даже тогда, когда подводники восьмого начали умирать один за другим, товарищи все равно боролись за их жизни. Более двух часов продолжались отчаянные попытки вырвать из лап смерти хотя бы одного. Но вот стих последний сдавленный стон. ...Умерших снесли в кормовую надстройку.
Чудом оставшийся в живых матрос Николай Теплов так писал в своей объяснительной записке о пережитом: "В момент тревоги нес вахту в седьмом. Когда начался пожар, из восьмого начали бросать нам ИДА. Было много дыма. Затем скомандовали: "Быстро в восьмой". Стали перебегать. Капитан-лейтенант Ясько кричал: "Всем включиться в ИДА!" Я добежал до переборки девятого отсека. В это время потух свет. По качке мы чувствовали, что лодка всплыла, и начали отдраивать верхний люк, но он не поддавался. Кто работал, быстро расходовали кислород и падали вниз. Били кувалдой, не помогло. Начали задыхаться. Кто-то открыл воздух высокого давления, но и это не помогло. Затем воздух перекрыли, а потом включили снова. Слышал, что кто-то наверху пытается открыть люк. Было очень жарко. Я добрался до камбуза и начал обливать себя водой, стало чуть легче. На ощупь нашел аккумуляторный фонарик. Осветил отсек. Все лежали. Сверху услышал голос: "Потерпите! Стравим воздух и откроем!" Некоторые уже лежали не шевелясь, другие, задыхаясь, кричали. Из девятого тоже слышал голоса. Подполз и прокричал, что живых у нас уже мало. Потом хотел снова ползти к камбузу и воде, но в это время услышал крик: "Люк открыт! Выходите!" Первым выбрался кто - не помню, потом Колайда, потом Фатеев и я..."
В недрах восьмого осталось еще два погибших: мичман Леонид Мартынов и Леонид Деревянко. Найти их так и не смогли. Скорее всего, задыхаясь, они спустились в трюм, чтобы облить себя водой, наверх же выбраться уже не успели.
Тем временем в сражение с угарным газом вступил кормовой девятый отсек. Из восьмого туда же просачивался смертоносный смог. В девятом под началом капитан-лейтенанта Г. А. Симакова было девятнадцать старшин и матросов. На всех лишь восемь исправных изолирующих аппаратов.
И снова вспоминает Геннадий Алексеевич Симаков: "...Едва я проскочил из восьмого в девятый, командир по "Каштану" приказал никого больше из отсека в отсек не пускать. Дверь немедленно задраили. Я посчитал людей в отсеке. Всего оказалось 19 человек. Аппаратов ИДА было лишь четыре, да четыре ИП-46. Старшина отсека старший матрос Олейник (за рассудительность и грамотность мы все называли его по имени-отчеству - Иван Васильевич) сказал мне: "Товарищ капитан-лейтенант! Вы весь черный!" Я провел рукой по лицу, рука была черной от сажи. Спустился в душ девятого, ополоснул лицо, и меня начало рвать. Самочувствие было препоганое. Кое-как выбрался обратно. Так как чувствовал себя очень плохо, то поставил на связи Кириченко, а сам присел на диван. Мутило, вскоре начали стучать из восьмого, рвались к нам. Запросил мостик. Оттуда подтвердили: "Никого не пускать, потому что надо любой ценой сохранить кормовой отсек". Я спросил: "А как же люди?" Ответили, что их будут выводить через верхний люк восьмого. Я поставил матросов у двери носовой переборки, приказал держать ручку, вставить болт, никого не пускать, а дверь взять на барашки. Слышал голос Коли Ясько. Он тоже что-то говорил своему личному составу, успокаивал людей.
Когда стали отдраивать люк восьмого, кто-то дал воз-дух в отсек, наверно, сдали нервы. Это была большая ошибка. Если бы ее не было, люди бы все спаслись. Ведь на стравливание воздуха ушло несколько часов и только тогда смогли открыть люк. За это время все дымом и надышались... Кто дал воздух, мы так и не узнали. Да и какая теперь уже разница! Мы слышали по характерному свисту, что воздух идет в отсек. Стучали им в переборку, кричали, чтобы это-го ни в коем случае не делали, доложили командиру. Затем я написал записку и через переборочный стакан передал ее в восьмой. Там ее приняли и, наверно, прочитали, так как вскоре подачу воздуха прекратили. Затем снова дали. Я думаю, что этим воздухом пытались дышать.
В отсеке мы пробыли долго, думаю, часов восемь-девять. Постепенно прибывал дым. Люди начали задыхаться, начали терять сознание. Несколько раз перезаряжали РДУ. Затем услышали, что в восьмом отдраили люк. Доложил. Командир приказал готовиться к выходу, выходить через восьмой, оставить добровольцев для осмотра отсека. Собрал людей, объяснил задачу. Тем, кто чувствовал себя хуже, дал немного подышать в ИДА, чтобы восстановили силы. Отдраили дверь в восьмой. Из нее, как из преисподней, черные клубы дыма. Выходили организованно. Для осмотра отсека и закрепления со мной остались старшина 2-й статьи Филимонов, старшие матросы Олейник и Пронуза. Все трое включились в ИДА, так как должны были выходить со мной последними. Я и Олейник надели ИДА. Остальные без них. Прорывались на верхнюю палубу так: "построились в ряд по одному, стоящий первым набирает в рот воздуха, прекращает дыхание и через открывающуюся дверь в восьмой, а там по трапу через люк наверх, а очередной быстро закрывает дверь и ждет своей очереди. Так выскочили все тринадцать. Осмотрели отсек в последний раз, закрепили по штормовому штатное имущество и, задраив за собой дверь, вышли на верхнюю палубу. Вышел наверх последним, гляжу, а по всей палубе ребята наши из восьмого лежат. Отовсюду хрипы такие, стоны, как рыдания. Увидел там и друга своего Колю Ясько. Было очень тяжело, ведь мы с Колей и учились вместе, и служили, дружили десять лет. Откачивали их как могли. Не думаю, что это делалось профессионально, ведь доктор погиб. И хотя все очень старались, спасти не смоглиникого..."
И еще одно свидетельство о действиях в девятом. Из объяснительной записки матроса Федора Гропилы: "..Из восьмого успел перескочить в девятый. Там мне стало лучше. Я встал на диван, так было легче дышать. Света не было, достали аварийные фонарики. Через переборку стал сильно идти дым, загерметизировали дверь, и дыма стало меньше. Начали перезаряжать РДУ. Держали связь с первым отсеком. Мы хотели узнать обстановку в восьмом. У переборки встал старший матрос Богланов. Он кричал и стучал, но ответа долго не было. Затем кто-то постучал в ответ. Передали записку через стакан, ответа не получили. По телефону нас запрашивали: "Что в восьмом?" Мы отвечали, что не знаем. Затем трубку взял капитан-лейтенант Симаков, он о чем-то говорил, а потом объявил нам, что приказано оставлять отсек. Симаков хорошо все организовал. Он сказал, что с ним останутся Филимонов, старшие матросы Олейник и Пронуза. По команде отдраили переборку. Первым вышел старшина 2-й статьи Федулов, затем я. Когда вышел на палубу, там лежали ребята, которые были в восьмом. Я прошел мимо и спустился в первый отсек. Здорово болела голова. Немного пришел в себя. Дали команду: тем, кто хорошо себя чувствует, идти оказывать помощь другим. Я вышел и оказывал помощь матросу Фролову и мичману Бленщенкову. Очень долго делал искусственное дыхание, но ничего не получилось, и оба они умерли..."
Уже через несколько минут после начала пожара в восьмой отсек стали перебегать подводники из аварийного седьмого отсека. Многие, наглотавшись дыма, падали на палубу в нескольких шагах от переборочного люка. Их втаскивали в отсек на руках. Впустив всех, капитан-лейтенант Ясько приказал задраить переборку с седьмым отсеком. Однако дым оттуда все равно интенсивно поступал.
В лазарете находился прооперированный несколько дней назад молодой главстаршина Юрий Ильченко. Оперировал его лодочный врач капитан Арсений Соловей, и хотя аппендицит был вырезан без особых осложнений, Ильченко был еще очень слаб. Едва в отсек начал поступать угарный газ, Арсений Соловей бросился в лазарет, достал из шкафчика свой ИДА и стал надевать его на лежащего мичмана. Тот было запротестовал:
- Не надо, Арсений Мефодиевич, не надо! У меня есть свой аппарат в боевом посту, зачем я буду надевать ваш! Соловей лишь отмахнулся.
- Серьезного ничего нет. В седьмом пожар, но его уже тушат. ИДА же одеть надо, чувствуешь, дым просачивается. За меня же не беспокойся, я врач и знаю, что делать!
Успокоив Ильченко, Соловей надел на него свой аппарат. В лазарете тем временем от поступающего дыма почти ничего не было видно. Лишь тускло мерцала в углу лампочка аварийного освещения. Дышать было уже нечем. Некоторое время Арсений Соловей еще пытался дышать через мокрый платок, но это почти не помогало. Тогда он присел на койку в ногах у своего подопечного. Через несколько ми-нут Ильченко почувствовал, как доктор повалился на бок и ткнулся ему головой в ноги...
Капитан медицинской службы Арсений Соловей пожертвовал собой, спасая товарища, в этом он остался верен законам морского братства: жертвуя своей жизнью, он спас жизнь больного, так мог поступить только врач и человек с самой большой буквы!
С кем бы я ни говорил об Арсении Мефодиевиче, слова о нем были самые добрые. Ветераны "восьмерки" и не называли его иначе как "наш доктор". Позднее в честь Арсения Соловья напишут поэму, назовут улицу в гарнизоне, где он когда-то жил. Ходатайствовали и о присвоении ему посмертного звания Героя Советского Союза, но не дали, золотые звезды нужны были иным, здравствующим...
А в восьмом отсеке дым все прибывал. Скоро находиться в нем стало уже невозможно. Тем временем по качке стало ясно, что лодка всплыла. Те подводники, у кого были дыхательные аппараты, включились в них и бросились отдраивать люк на верхнюю палубу. Те, у кого ИДА не было, а такие составляли большинство, старались как можно меньше двигаться и меньше дышать отравленным воздухом. Все с надеждой смотрели на товарищей, пытавшихся отдраить люк, за которым была жизнь. Однако люк упорно не поддавался. Почему так случилось, осталось неясным. Может, от пожара сдеформировалась раскаленная сталь, может, в спешке кто-то из задыхавшихся подводников начал вращать рукоятку кремальеры в противоположную сторону. Но выйти из восьмого все не удавалось. Тем временем отсек быстро наполнялся угарным газом. Быстро израсходовав запасы кислорода в аппаратах, работавшие у люка один за другим падали в бесчувствии на палубу. Когда у люка не осталось никого, к нему пополз выбравшийся из лазарета главстаршина Ильченко. Из последних сил он пытался отдраить кремальеру, от нечеловеческих усилий сломалась даже ручка, но люк не поддавался. Задыхаясь от газа, Ильченко упал в трюм отсека. От сильного удара разошлись на животе послеоперационные швы...
Тем временем на верхней палубе тоже пытались отдраить неподдающийся люк. Вспоминает бывший главстаршина сверхсрочной службы Владимир Юшин: "...Когда я прибежал к люку восьмого отсека, там уже были капитан 3 ранга Рубеко и лейтенант Петров. Они изо всех сил пытались открыть люк, но это не удавалось. По приказу Рубеко побежал в нос за кувалдой. Когда вернулся, обнаружил, что из-под люка идет горячий воздух. Кто-то из офицеров сказал, что это поступает в отсек воздух высокого давления. Несмотря на то что начали стравливать воздух, люк не поддавался. Сколько прошло времени, я не помню, но люк мы все же открыли".
Самостоятельно смогли выбраться из отсека лишь четверо. Первым перевалился через комингс люка мичман Ермакович. Срывая маску ИДА, прохрипел:
- Скорее! Там все вповалку!
За ним с трудом выбрались еще трое: главстаршина Колойда, матрос Теплов и старшина 1-й статьи Ильченко. Пятый - матрос Фатеев не смог выбраться и упал обратно в отсек.
- Быстрее, ребята! - командовал спускающимся в дымящееся нутро отсека Рубеко. - Дорога каждая секунда!
Вниз прыгнули сразу восемь. В отсеке был дым и сплошная тьма. Отовсюду слышались стоны и хрипы. Начали вытаскивать отравленных наверх. Вынесли пятнадцать. № положили прямо у люка. Прибежали матросы и офицеры из других отсеков, те, что вышли ранее. Вынесенных из восьмого буквально выворачивало наизнанку рвотой. Они уже ни на что не реагировали, а лишь хрипели и натужно стонали. Что могли сделать прибежавшие на помощь? Умирающих укутывали одеялами, давали нашатырь, делали, как умели, рот в рот искусственное дыхание. Увы, все было уже бесполезно. Много позднее медицинские эксперты установят, что дышавшие более трех часов угарным газом люди в момент выноса находились уже в состоянии клинической смерти: падала сердечная деятельность, останавливалось дыхание, в центральной нервной системе уже шли необратимые процессы. Но даже тогда, когда подводники восьмого начали умирать один за другим, товарищи все равно боролись за их жизни. Более двух часов продолжались отчаянные попытки вырвать из лап смерти хотя бы одного. Но вот стих последний сдавленный стон. ...Умерших снесли в кормовую надстройку.
Чудом оставшийся в живых матрос Николай Теплов так писал в своей объяснительной записке о пережитом: "В момент тревоги нес вахту в седьмом. Когда начался пожар, из восьмого начали бросать нам ИДА. Было много дыма. Затем скомандовали: "Быстро в восьмой". Стали перебегать. Капитан-лейтенант Ясько кричал: "Всем включиться в ИДА!" Я добежал до переборки девятого отсека. В это время потух свет. По качке мы чувствовали, что лодка всплыла, и начали отдраивать верхний люк, но он не поддавался. Кто работал, быстро расходовали кислород и падали вниз. Били кувалдой, не помогло. Начали задыхаться. Кто-то открыл воздух высокого давления, но и это не помогло. Затем воздух перекрыли, а потом включили снова. Слышал, что кто-то наверху пытается открыть люк. Было очень жарко. Я добрался до камбуза и начал обливать себя водой, стало чуть легче. На ощупь нашел аккумуляторный фонарик. Осветил отсек. Все лежали. Сверху услышал голос: "Потерпите! Стравим воздух и откроем!" Некоторые уже лежали не шевелясь, другие, задыхаясь, кричали. Из девятого тоже слышал голоса. Подполз и прокричал, что живых у нас уже мало. Потом хотел снова ползти к камбузу и воде, но в это время услышал крик: "Люк открыт! Выходите!" Первым выбрался кто - не помню, потом Колайда, потом Фатеев и я..."
В недрах восьмого осталось еще два погибших: мичман Леонид Мартынов и Леонид Деревянко. Найти их так и не смогли. Скорее всего, задыхаясь, они спустились в трюм, чтобы облить себя водой, наверх же выбраться уже не успели.
Тем временем в сражение с угарным газом вступил кормовой девятый отсек. Из восьмого туда же просачивался смертоносный смог. В девятом под началом капитан-лейтенанта Г. А. Симакова было девятнадцать старшин и матросов. На всех лишь восемь исправных изолирующих аппаратов.
И снова вспоминает Геннадий Алексеевич Симаков: "...Едва я проскочил из восьмого в девятый, командир по "Каштану" приказал никого больше из отсека в отсек не пускать. Дверь немедленно задраили. Я посчитал людей в отсеке. Всего оказалось 19 человек. Аппаратов ИДА было лишь четыре, да четыре ИП-46. Старшина отсека старший матрос Олейник (за рассудительность и грамотность мы все называли его по имени-отчеству - Иван Васильевич) сказал мне: "Товарищ капитан-лейтенант! Вы весь черный!" Я провел рукой по лицу, рука была черной от сажи. Спустился в душ девятого, ополоснул лицо, и меня начало рвать. Самочувствие было препоганое. Кое-как выбрался обратно. Так как чувствовал себя очень плохо, то поставил на связи Кириченко, а сам присел на диван. Мутило, вскоре начали стучать из восьмого, рвались к нам. Запросил мостик. Оттуда подтвердили: "Никого не пускать, потому что надо любой ценой сохранить кормовой отсек". Я спросил: "А как же люди?" Ответили, что их будут выводить через верхний люк восьмого. Я поставил матросов у двери носовой переборки, приказал держать ручку, вставить болт, никого не пускать, а дверь взять на барашки. Слышал голос Коли Ясько. Он тоже что-то говорил своему личному составу, успокаивал людей.
Когда стали отдраивать люк восьмого, кто-то дал воз-дух в отсек, наверно, сдали нервы. Это была большая ошибка. Если бы ее не было, люди бы все спаслись. Ведь на стравливание воздуха ушло несколько часов и только тогда смогли открыть люк. За это время все дымом и надышались... Кто дал воздух, мы так и не узнали. Да и какая теперь уже разница! Мы слышали по характерному свисту, что воздух идет в отсек. Стучали им в переборку, кричали, чтобы это-го ни в коем случае не делали, доложили командиру. Затем я написал записку и через переборочный стакан передал ее в восьмой. Там ее приняли и, наверно, прочитали, так как вскоре подачу воздуха прекратили. Затем снова дали. Я думаю, что этим воздухом пытались дышать.
В отсеке мы пробыли долго, думаю, часов восемь-девять. Постепенно прибывал дым. Люди начали задыхаться, начали терять сознание. Несколько раз перезаряжали РДУ. Затем услышали, что в восьмом отдраили люк. Доложил. Командир приказал готовиться к выходу, выходить через восьмой, оставить добровольцев для осмотра отсека. Собрал людей, объяснил задачу. Тем, кто чувствовал себя хуже, дал немного подышать в ИДА, чтобы восстановили силы. Отдраили дверь в восьмой. Из нее, как из преисподней, черные клубы дыма. Выходили организованно. Для осмотра отсека и закрепления со мной остались старшина 2-й статьи Филимонов, старшие матросы Олейник и Пронуза. Все трое включились в ИДА, так как должны были выходить со мной последними. Я и Олейник надели ИДА. Остальные без них. Прорывались на верхнюю палубу так: "построились в ряд по одному, стоящий первым набирает в рот воздуха, прекращает дыхание и через открывающуюся дверь в восьмой, а там по трапу через люк наверх, а очередной быстро закрывает дверь и ждет своей очереди. Так выскочили все тринадцать. Осмотрели отсек в последний раз, закрепили по штормовому штатное имущество и, задраив за собой дверь, вышли на верхнюю палубу. Вышел наверх последним, гляжу, а по всей палубе ребята наши из восьмого лежат. Отовсюду хрипы такие, стоны, как рыдания. Увидел там и друга своего Колю Ясько. Было очень тяжело, ведь мы с Колей и учились вместе, и служили, дружили десять лет. Откачивали их как могли. Не думаю, что это делалось профессионально, ведь доктор погиб. И хотя все очень старались, спасти не смоглиникого..."
И еще одно свидетельство о действиях в девятом. Из объяснительной записки матроса Федора Гропилы: "..Из восьмого успел перескочить в девятый. Там мне стало лучше. Я встал на диван, так было легче дышать. Света не было, достали аварийные фонарики. Через переборку стал сильно идти дым, загерметизировали дверь, и дыма стало меньше. Начали перезаряжать РДУ. Держали связь с первым отсеком. Мы хотели узнать обстановку в восьмом. У переборки встал старший матрос Богланов. Он кричал и стучал, но ответа долго не было. Затем кто-то постучал в ответ. Передали записку через стакан, ответа не получили. По телефону нас запрашивали: "Что в восьмом?" Мы отвечали, что не знаем. Затем трубку взял капитан-лейтенант Симаков, он о чем-то говорил, а потом объявил нам, что приказано оставлять отсек. Симаков хорошо все организовал. Он сказал, что с ним останутся Филимонов, старшие матросы Олейник и Пронуза. По команде отдраили переборку. Первым вышел старшина 2-й статьи Федулов, затем я. Когда вышел на палубу, там лежали ребята, которые были в восьмом. Я прошел мимо и спустился в первый отсек. Здорово болела голова. Немного пришел в себя. Дали команду: тем, кто хорошо себя чувствует, идти оказывать помощь другим. Я вышел и оказывал помощь матросу Фролову и мичману Бленщенкову. Очень долго делал искусственное дыхание, но ничего не получилось, и оба они умерли..."
Підписатися на:
Дописи (Atom)